Йокки Иринати: придуманная легенда.

Ирина Ермакова, Наталия Богатова.
Стихи из книги "Алой тушью по черному шелку".

Цикл стихов "Алой тушью по черному шелку" посвящён памяти Йокко Иринати. Кто же такая эта Йокко Иринати? Это Черубина де Габриак нашего времени, то есть литературный проект, в котором участвовали два поэта. Это заложено уже в имени героини: Иринати означает Ирина (Ирина Ермакова) плюс Наташа (Наталия Богатова).

Вот предисловие авторов к этому циклу стихов, опубликованному в 1996 году в журнале "Арион":

"БЕЛАЯ БАБОЧКА ЙОККО


- так иногда подписывала свои стихи Йокко Иринати. Нам посчастливилось перевести ее книгу "Алой тушью по черному шелку" - цикл из ста одной танка, неизменно входящий в многочисленные Императорские антологии.

Поэзия, философия, политика (во времена, когда женская прихоть нередко и была смыслом государственной политики) далеко не исчерпывали круг пристрастий Иринати.

Легенды, мифы, сплетни...

Любимица императора - она была прекрасна! Одна нога ее было короче другой, и посему она принимала гостей всегда лежа, на ложе, украшенном мелкими красными китайскими хризантемами. Лучшие танка Йокко стали фольклором. Их распевали уличные мальчишки и знало наизусть окружение императорского Двора.

Нам весело было очутиться в эпохе Хэйан (середина IХ - начало XII века), когда при Дворе со всей пышностью устраивались по этические турниры в присутствии и с участием высочайших особ, и более интимно - в домах знати; когда женщина обладала полным литературным равенством и даже превосходством в области реалистического романа - моногатари.

Традиция японской средневековой эротики восходит к первой поэтической антологии VIII века "Манъёсю" ("Собрание мириад листьев") - четыре с половиной тысячи стихов, написанных под влиянием китайских поэтических образцов. Появившаяся в 905 году антология "Кокинсю" ("Сборник стихов древних и современных") объявила источником поэзии - Человеческое сердце. Смелость и утонченная чувственность образов японских мастеров, умение вместить мир в жесткую форму танка - всего тридцать один слог, пять стиховых строк - до сих пор удивляют почитателей, напоминая о том, что жизнь нето роплива, бесконечна и радостна."


* * *
Черная бабочка
опустилась
на обнаженный меч
юному самураю. Ах! – и обвал
в горах грянул, как хохот богов.

* * *
Слушая льстивую флейту
(о Сумиёси!*),
молодую зелень на глиняном блюде
снова и снова –
уксусом поливаю!

* * *
Тише, тише,
радость моя,
выпрыгнешь из сердца,
расколешься, зазвенишь…
Хрупкое утро.

* * *
Трепет сверкающих крыльев.
Не будет сегодня покоя.
Снова ко мне
залетела
трескучая стрекоза.

* * *
Раскаленную свечку каштана
отправлю
вместо письма.
На китайскую пытку похожа
ночь ожиданья.

* * *
Ушел, не допил…
Пригублю и вновь закружусь
по комнате с чашей,
расплескивая
лихое твое вино.

* * *
Ночь соседей:
шорохи, робкое дыханье,
стук бамбуковой ширмы.
Не уснешь теперь до зари.
О, бумажные стены!

* * *
Вспыхнуло
медное зеркало,
красные точки в зрачках –
еще! Еще подброшу
углей в жаровню.

* * *
Солнечные осколки.
Легкость
после грозы.
Две золотые чашки
бесцеремонного чая.

* * *
Тук! Тук! Тук!
Как быстро они растут,
как зеленеют гибко
молодые побеги бамбука,
сплетаясь во сне.

* * *
В сумерки вышел.
Слизнула плетеная дверь.
Горько горят на теле моем
капельки лавы.
Жемчуг в сумерках.

* * *
А на ветру трепещут
звуки невидимой флейты.
О, как свободно
слушает ветер
Исэ, искусная сердцем...

* * *
Не слышно кукушки.
Загостилась милая
в царстве мертвых.
Я одна кукую
в эту летнюю ночь.

* * *
Бабочка-бабушка
ахнет, всплеснет,
выпорхнет из цветка
и утрет
мои зеленые слезы.

* * *
Как ты играешь!
Даже роса под нами просохла
и онемели цикады.
Вот бы родиться снова
нежною флейтой твоей!

* * *
Клин летит между нами.
Гогочут – дикие гуси.
Краснолапые
белые варвары
с северных островов.

* * *
Строй самураев
в каменном дворе храма.
Подкатят слезы…
И вдруг услышу –
лошадь твоя заржала!

* * *
На неотрывной нитке
шелковой, алой
вьется душа твоя
надо мною,
реет воздушным змеем.

* * *
Перед разлукой
одеждами обменялись.
Заледенели к утру в изголовье моем
непросыхающие
твои рукава.

* * *
Ожидание весны.
Кровь золотеет в жилах.
А вам что снится,
пара праздничных кукол
в разных коробках?

* * *
Падучие звезды…
Колкие блестки света
бегут
по пустой половине циновки...
Греюсь горьким саке.

* * *
Ты вернешься другим
из похода.
Привезешь расписной веер.
А на нем – дорогие картинки!
Западный ветер.

* * *
Ветреная ночь.
Сакура облетела!
Погоди еще…
Не сметай лепестки…
Белые камни сада.

* * *
Волненье отлива.
Пристально следит за мной
маленький краб.
Глаза его полны
соленой водой.

* * *
Между войной и любовью
бегает ненаглядный
в поле,
где распустилась буйно
священная конопля.

* * *
Прерванный сон свиреп:
град барабанит в крышу,
в ловушке скулит лисица,
вечность гудит в ракушке.
Спи, моя радость, дальше.

* * *
Куришь всю ночь траву.
Лучшую музыку травишь.
Даже не видишь луны.
Бедная-бедная
нежная флейта.

* * *
Тепло ль тебе, золотая,
на панцире вниз по склону
уснувшего вулкана
барахтаться в снегопаде?
Черепашка с улыбкой Будды.

* * *
Смех в переулках.
Праздничный
красный-красный снег
летит
на бумажный фонарь.

* * *
Лотос приоткрылся!
Разволновался пруд.
Увлажнились травы.
Кричат влюбленные лягушки.
А как же я?

* * *
Стая назойливых мотыльков
слетелась
на майский ирис:
Праздник мальчиков
в императорских садах!

* * *
Что за репей неотвязный
в подол вцепился?
Присох – не оторвешь!
Заноза сквозь семь слоев
горячего шелка.

* * *
Дрогнула земля,
камни посыпались с неба,
море вышло из себя, –
в чем я опять провинилась,
японский бог?

* * *
Шмель раздраженный,
спустись, не жужжи –
ближе, ближе…
Нет! Понять цветок можно
только изнутри!

* * *
Одурев от флейты,
свернуться
желтой гадюкой
во мху
на твоей груди.

* * *
Ветка цветущей сливы,
так же мила ты
сердцу,
как изверженье вулкана,
почти…

* * *
Кривая алая молния**
вспорола бледное небо
там, на юго-востоке…
Улыбайся,
уходя по-японски.

*Сумиёси - японский бог, покровитель поэзии.
** С харакири (сэппуку) у японцев связываются самые возвышенные движения души. Сэппуку не есть проявление фанатизма, безумия или отчаяния – это сознательный акт, с которым в народном сознании соединены лучшие представления о героизме и высшей чести.